Элегия Венанция Фортуната — след древнего обряда.

Родовая память не забывает древних обычаев. Для тех, в ком она не угасла, порой достаточно одного короткого намёка, чтобы почувствовать сакральный смысл обряда. Для непосвящённого это лишь деталь старого повествования, для близкого этому миру — знак.

Записывая память о Радомире (латинизированная форма Радегунда), Фортунат сохранил одну важную деталь: пленную женщину увели, не позволив ей сказать последнее слово своим домашним богам. Она не успела остановиться у порога, поцеловать его, склониться перед тем местом, где оставалась её прежняя жизнь. Не совершила того древнего женского обряда, который ещё много столетий спустя сохранялся у сербов.

«…Отсюда уводят пленную женщину, связанную за растрёпанные волосы, и она не могла сказать своим домашним богам печального прощания. Не позволено ей было оставить поцелуи на пленённом пороге и обратить лицо к местам, которые она уже не увидит…»

Венанций Фортунат, позднее епископ Пиктавий (Пуатье)

В сербской традиции этот женский обряд, связан с покиданием родного дома и отделением женщины от прежнего рода. Поцелуй порога символизировал прощание не только с самим домом, но и с предками и родовым пространством, к которому женщина принадлежала. В славянском доме он был не просто частью жилища, а отделял внутренний, родной мир от внешнего и связывал дом с предками, что жили в нём прежде. Оттого с порогом были связаны особые обычаи: через него входили и выходили с почтением, у него прощались с домом, а перед дальней дорогой обращались к оставляемому позади родному очагу. Для женщины, покидавшей свой дом, переступить порог означало оставить прежнюю жизнь и войти в новый род. Отсюда и обычай поцелуя порога перед уходом — последнего прикосновения к месту, где оставались её предки и её прошлое.  Порог был последней чертой родного мира — за ним начиналась дорога в другую жизнь.

Одно из описанных обрядовых действий сербской невесты:

«при изласку из своје куће љубила је праг да би се опростила од својих предака»

«При выходе из своего дома она целовала порог, чтобы проститься со своими предками».

Славянская память о предках была священным долгом перед родом, их помнили, почитали и призывали в покровители своего дома. В обычае славян они именовались дедами. Они наделялись способностью заботиться о семье, доме и потомках, к ним обращались за помощью и приносили жертвы.

Деды были незримой связью между поколениями, в их честь создавали небольшие деревянные или металлические фигурки в человеческом облике. Такие образы становились покровителями дома и рода, домашними богами, чьё присутствие ощущалось рядом с живыми. Память о них хранилась в роду и передавалась от поколения к поколению сохраняя обычай почитания предков.

В Белоруссии память об этом древнем представлении сохранилась в образе чура — покровителя семьи и дома, усадьбы и луга, поля и всего крестьянского хозяйства. Для последующих поколений чур становился пращуром, прапрадедом. Чем большей властью и почётом он обладал при жизни, тем сильнее, по вере потомков, была его забота о семье, и тем глубже становилось его почитание.

В русских и польских средневековых домах находят небольшие деревянные фигурки, связанные с почитанием домовых. Их устанавливали на небольших полочках в красном углу, среди домашних святынь. У гуцулов такая полочка-божница называлась «диды» — «предки», «домовые».

В Новгороде, найдены небольшие деревянные фигурки бородатых мужчин в шапках X–XI веков. Поясные фигуры вырезаны из одного куска дерева вместе с подставками и предназначались для установки на неподвижной полочке. Красный угол с такой божницей был местом домашнего покровителя, где его почитали и обращались к нему, как к покровителю.

Старший в роду, пользовался среди потомков особым почтением. Его дух продолжал властвовать над своим домом и родом. Его воля считалась священной, с ней должны были считаться. Он незримо продолжал заботиться о семье и хозяйстве, а потомки видели в нём своего защитника.

Возводя дедов до значения богов и принося им жертвы, славяне чувствовали себя в безопасности и счастливыми под их покровительством. Боги окружали их повсюду: в бою давали победу, дома — здоровье и благополучие, заботились о семье и обо всём хозяйстве. Поэтому во всех жизненных испытаниях на них возлагали надежду на помощь и покровительство.

Сакральную связь с предками передаёт и древнее чешское предание. Козьма Пражский, рассказывая в своей «Чешской хронике» о Чехе — легендарном прародителе чешского народа, — вкладывает в его уста обращение к своим спутникам:

 «О другие мои, остановите шаг, принесите благодарную жертву своим дедам за их чудесную помощь, которая привела нас к этой предназначенной нам земле».

На Поморье, где языческий культ сохранялся дольше, чем у других славян, металлические божки существовали вплоть до введения христианства. Биограф епископа Оттона, Эббо рассказывает, придавая действиям народа корыстные побуждения и не понимая смысла изваяний, что когда волиняне приняли крещение и стоявшие в общественных местах большие и малые изображения языческих божеств были уничтожены огнём (1125 г.), тогда некоторые жадные люди, спрятав у себя маленькие изображения богов, украшенные золотом и серебром, сохранили их у себя.

Различая больших богов, которые стояли публично (in propatulo), от меньших, Эббо даёт понять, что последние были домашними божками, справедливо назвав их по-римски penates (домашние божества, хранители дома и семьи).  Гельмольд (немецкий хронист) различал три вида, которым поморяне частью поклонялись: рощи, то есть божества природы, домашние божки и общественные божества в виде олицетворённых человеческих фигур.

Домашних божков ставили частью и в прилегающих священных рощах под раскидистыми деревьями, как до сих пор случается видеть священные изображения, подвешенные на деревьях, русские крестьяне в своих домах над столом, в углу, имеют повешенные изображения (иконы), которым входящие в избу кланяются. Так, вероятно, было и в древности: кто приходил навестить родных, кланялся домашним богам, дедам, а уходя, делал то же самое. Чешские народные песни сохранили об этом воспоминания.

Родовая память не исчезает вместе с древним обычаем. Она уходит глубже — из открытого культа в семейный уклад, из жертвы в молитву, из изображения бога в образ предка, из священного обряда в простой жест. То, что одна эпоха пыталась искоренить, другая могла уже не называть прежним именем, но продолжала хранить.

Спустя столетия одна короткая строка Фортуната о пленной женщине, которой не позволили проститься со своими домашними богами, снова обретает смысл. Она говорит не только о пленнице. Она говорит о том, что у человека есть место, с которым связаны его предки, его дом и его родовая память. И даже когда древний бог уже исчезает из памяти по имени, само чувство этой связи продолжает жить в потомках.

Авторский анализ исторических, археологических и письменных источников.