Земля матушка
Любовь к родной земле всегда была неотделима от жизни славянина. Он не жалел труда для её обработки, защищал её, как защищают собственный дом, а если беда заставляла покинуть родные края, уносил с собой горсть земли, чтобы вместе с ним она покоилась в могиле.
Для народов, живших в тесной связи с природой, земля, представлялась живым существом, имеющим душу, чувствующим боль, устающим, пробуждающимся и засыпающим. Земля пьёт дождевую воду, морщится от подземных толчков, зимой погружается в сон, а весной вновь оживает. Травы и цветы, кусты и деревья становятся её волосами, камни и скалы — костями, воды — кровью.
Весной земля являлась молодой и прекрасной девой. Она соединялась с небом, со своим небесным супругом Сварогом, и от этого союза принимала плодородие. Согретая небесным светом и напоённая дождями, она давала жизнь травам, цветам и хлебу. Но осенью её силы иссякали: земля переставала рождать, увядала и вместе с небом погружалась в печаль, становясь подобной вдове и старухе, ожидающей нового пробуждения.
Обожествляя небо, славяне, обожествляли и землю. Они воспринимались, как связанные между собой начала, знающие друг о друге и видящие всё, что происходит под небом. Отец-небо и мать-земля становились свидетелями человеческих поступков, перед которыми невозможно было скрыть правду.
Отец-небо и мать-земля считались лучшими свидетелями человеческих дел. «Клянусь отцом небом и матерью землёй». Такой клятвой человек призывал в свидетели не только высоту небес, но и саму землю, на которой стоял и которая должна была принять его после смерти. Даже судьбу человека пытались узнать через землю, вопрошая её и ожидая ответа. Земля была не просто местом рождения и могилой — она была частью человеческой жизни, её свидетелем, хранительницей памяти и силой, связывающей человека с родным краем.
Представление о земле как о живом женском начале со временем получало всё более определённый образ. Земля уже не только ощущалась как живая сила, от которой зависит урожай и продолжение человеческой жизни, но и могла представляться в образе богини, к которой обращались непосредственно, просили её о плодородии и приносили ей жертвы. В этом образе земля становилась Зéмной — самой землёй, наделённой божественной силой рождения и плодородия.
Поляки почитали Зéмну, то есть Землю, как богиню, которой приписывали всякое плодородие — как хлебных злаков, так и плодов деревьев. Её почитание было связано с земледельческим годом, с тем временем, когда земля возвращала человеку то, что он в неё вложил. Два раза в год ей приносили особые жертвы: один раз, когда поспевали хлеба, и второй — когда с деревьев стряхивали созревшие плоды.
Когда земледельцы собирали с полей хлеб в свои гумна, во время жертвоприношения Зéмне на её статую бросали зёрна различных видов и просили плодородия, или урожая земли. Зерно, возвращённое земле как жертвенный дар, становилось частью обряда, в котором человек вновь обращался к той силе, от которой зависело его пропитание. Когда же собирали плоды с деревьев, просили, чтобы в будущем урожае она сделала деревья в их садах обильными.
Но если Зéмна выражала жизнетворящую силу самой земли, то рядом с этим представлением существовало и представление о силе, управляющей самой человеческой жизнью. Эта сила воплотилась в Живе. Здесь жизненное начало уже не связывалось только с полем, хлебом или плодовым деревом: оно становилось божеством, от которого зависели годы, отпущенные человеку, его долголетие и сама продолжительность земной жизни.
Живе почитали как господина жизни, его представляли старшим над отечественными богами, управляющим всем миром, а потому обращались к нему с просьбами о долгой и счастливой жизни. Ему совершали поклоны и приносили жертвы, особенно в тот момент, когда человек впервые слышал в лесу или саду голос кукушки.
Кукушку поляки в простонародье называют и сейчас зезулей. Считалось, что сколько раз она прокукует, столько лет жизни человеку ещё предстоит провести на свете. В её голосе слышали знак самого Живе. Верили, что божество намеренно принимало образ кукушки, чтобы известить человека о дальнейшей жизни, которой тот должен был пользоваться по его божественной милости.
Убийство кукушки считалось тяжким проступком, так как полагали, это посягательством на знак, через который Живе сообщал человеку его жизненный срок. Совершивший такое преступление должен был заплатить за него жизнью.
Почитание Живе совершалось и в особых святилищах. Ему была построена божница на горе Гжеготка (современ.Жар), названной по его имени Живец. Около первых дней мая туда ради богослужения сходились большие скопы.
В Кракове Живе также имел храм за городом, у Вислы, там, где позднее находился монастырь норбертанок. На алтаре стояла его бронзовая статуя: наготу её прикрывала львиная шкура, в руке находился большой узловатый посох, подобный дубине, а под ногами были изображены свинья и бык (традиционные жертвы при обрядах).
Зéмна и Живе в таком представлении оказываются связаны одной основой — самой жизнью, но её сила проявляется в них по-разному. Зéмна — это жизненная сила земли, благодаря которой зерно прорастает, хлеб созревает, деревья дают плоды, и земля снова становится плодородной. Живе — сила самой жизни человека, его лет и отпущенного ему срока. Одна даёт плодородие земле, другой хранит продолжительность человеческой жизни.
Но представление о земле как о живой и священной силе не ограничивалось обрядами плодородия. Земля была также свидетельницей человеческих слов и поступков. Перед ней клялись, к ней обращались за подтверждением правды, ей доверяли судьбу человека.
В храме Радогоща в Ратарии жрецы, таинственно переговариваясь между собой, с ужасом зарывали жребии в землю, чтобы по брошенным жребиям получить определённое предсказание. Закончив гадание, жребии покрывали зелёным дёрном.
С этим же представлением связано древнее действие, совершавшееся при подтверждении данного слова: славяне целовали землю. Поцелуй земли был знаком признания её свидетелем человеческой клятвы.
При размежевании земельных владений существовал другой обычай: по межам носили дёрн на голове, и это также приравнивалось к присяге. Человек словно принимал землю на себя и тем самым становился перед ней ответственным за произнесённое слово.
В России ещё в XIX столетии при подобной клятве говорили: «Пусть сама родная мать-земля покроет его навеки», если он произносит неправду. Земля здесь уже не безмолвная почва под ногами, а мать и судья, способная принять человека в себя и наказать того, кто нарушил клятву. Подобные обычаи сохранялись также у венгерских славян и в Силезии вплоть до XVI века.
Даже при совершении Божьих судов земля продолжала играть важную роль. Иногда дёрн клали на голову обвиняемого, который стоял в вырытой яме. Человек оказывался между землёй под ногами и землёй, лежащей на его голове, словно полностью предавал себя её суду.
Древний обычай сохранился у сербов. Тот, кто хотел присягнуть, становился в заранее вырытую яму, держал над головой кусок дёрна и только тогда произносил клятву. Если он лгал, его ожидала гибель. Здесь земля выступала уже не только свидетелем, но и силой, от которой зависело исполнение клятвы.
Наглядно эта связь проявилась в земельных клятвах христианизированного населения. В 1360 году в Венгрии Томаш и Михал Чапы, сняв обувь, положили себе на голову ком земли и подтвердили клятвой, что именно эта земля, которую они приобрели по межам, принадлежит их владению. Земля, которую они утверждали своей, одновременно становилась свидетельницей их слов.
В польском земском уставе 1562 года древний обычай присяги на межах также был сохранён. Присяга должна была совершаться непосредственно на месте владения: крестьяне снимали одежду до рубахи, становились по колено в глубокую яму, клали на голову дёрн, не имели при себе ножа или меча и только после этого приносили клятву. Само положение человека в яме, соприкосновение с землёй и дёрн на голове превращали присягу в непосредственное обращение к земле.
Такой же смысл приобретал обряд, совершавшийся при заключении мира у лютичей. Они подавали волосы, остриженные с головы, и пучок травы. Трава воспринималась как волосы матери-земли, тогда как человеческие волосы, уподобленные траве, обозначали присутствие самой богини земли — свидетельницы заключаемого соглашения. Человек и земля оказывались связаны одним символом: волосы человека соответствовали траве земли, а трава — волосам самой матери-земли.
На Поморье божество Матери-Земли олицетворяли в образе Нерты; над Лабой, в славянском Девине, — в образе Девы; над Вислой и на острове Ранье (Руяне) — в образе Ванды.Само название Девин (Děvin) указывает на древнюю связь города с этим женским образом; средневековая магдебургская традиция передаёт его как Parthenopolis — «город Девы».
Подобное представление о богине, являющейся к людям и связанной с плодородием, праздником и наступлением мира, сохранилось и в свидетельстве Тацита. Он говорит об острове Океана — так римский историк называл северное морское пространство, включавшее Северное и Балтийское моря.
На острове океана находилась священная роща, где показывали крытый покрывалом священный воз, которого касаться дозволялось одному лишь жрецу. Когда тот чувствовал, что богиня заняла своё место, он запрягал пару тёлок и с великим почтением шёл позади. Всякое место, которое она удостаивала своим шествием, становилось местом праздника, веселья и развлечений.
Прекращались войны, оружие не сверкало, железо бездействовало в запертом состоянии, и желанный мир продолжался до тех пор, пока тот же жрец не возвращал её в её святилище, насыщенное общением со смертными.
После этого странствия омывали колесницу, покрывало и само божество, если верить рассказу, в таинственном озере.
В этом обряде вновь возникает образ богини, которая на время покидает своё сокровенное святилище и является людям. Её появление приносит праздник, веселье и мир; там, где проходит её шествие, прекращается вражда и умолкает оружие.
Церковная борьба с подобным почитанием земли продолжалась долго. Духовенство выступало против представления о земле как о божественной или обладающей особой духовной силой, но искоренить древний обычай не удалось. В XIV веке новгородские стригольники учили, что каяться в грехах следует не перед священником, а перед землёй. Константинопольский патриарх, возражая им, писал: «Стригольники! учите каяться перед землёй, но земля есть бездушное творение, не умеет ни слышать, ни отвечать».
Но для народного сознания земля продолжала оставаться матерью, перед кем можно открыть свою вину и получить очищение. У старообрядцев сохранялся обычай исповедоваться, глядя в небо и припадая к земле. Даже очищение землёй сохраняло древний смысл: при отсутствии воды перед едой руки могли мыть землёй, приписывая ей очищающую силу, подобную силе воды. В молитвах и обращениях продолжало звучать имя земли рядом с небесными светилами: «простое солнце, месяц, простая матушка сырая земля».
Богинь забыли, их имена растворились в памяти, земля же по-прежнему даёт хлеб и принимает жертву, хранит жизнь и судьбу, принимает клятву и свидетельствует о договоре, очищает человека и в конце пути принимает его обратно в своё лоно.
Упоминания древних обрядов сохранились прежде всего в запретительном законодательстве франкской власти, применявшемся при завоевании и христианизации покорённых земель. Эти предписания запрещали обряды у источников, деревьев, рощ и камней, жертвоприношения, подношения и другие языческие действия, благодаря чему сами обряды дошли до нас именно через тексты их запретов.
Источники: Indiculus superstitionum et paganiarum, §§ 6, 7, 11, 18, 23, 28; Capitulatio de partibus Saxoniae, § 21; Admonitio generalis, § 65.
Перевод: «Перечень суеверий и языческих обрядов», §§ 6, 7, 11, 18, 23, 28; «Капитулярий о делах Саксонии», § 21; «Общее наставление», § 65.
Запреты на обряды, связанные с почитанием земли и священных природных мест
В каролингских предписаниях VIII–IX веков упоминаются следующие обряды, связанные с почитанием природных мест, земли и плодородия:
Священные рощи — De sacris siluarum quae nimidas vocant — «О священных обрядах в лесах, которые называют нимиды» (Indiculus superstitionum et paganiarum, 6).
Обряды на камнях — De hiis quae faciunt super petras — «О том, что они делают на камнях» (Indiculus, 7).
Жертвоприношения у источников — De fontibus sacrificiorum — «О жертвоприношениях у источников» (Indiculus, 11).
Почитание священных мест — De incertis locis quae colunt pro sacris — «О неопределённых местах, которые они почитают как священные» (Indiculus, 18).
Борозды вокруг селений — De sulcis circa villas — «О бороздах вокруг селений» (Indiculus, 23).
Изображение, которое носят по полям — De simulacro quod per campos portant — «Об изображении, которое носят по полям» (Indiculus, 28).
Обеты у источников, деревьев и рощ — Si quis ad fontes aut arbores vel lucos votum fecerit — «Если кто-либо даст обет у источников, деревьев или рощ…» (Capitulatio de partibus Saxoniae, 21).
Подношения у природных священных мест — aut aliquid more gentilium obtulerit — «или принесёт что-либо по обычаю язычников» (Capitulatio de partibus Saxoniae, 21).
Обряды у деревьев, камней и источников — De arboribus vel petris vel fontibus, ubi aliqui stulti luminaria vel alias observationes faciunt — «О деревьях, камнях и источниках, где некоторые глупцы зажигают огни или совершают иные обряды» (Admonitio generalis, 65).
Авторский анализ исторических, литературных и письменных материалов.
